first

125

Листья ли с древа рушатся,
Розовые да чайные?
Нет, с покоренной русости
Ризы ее, шелка ее…

Ветви ли в воду клонятся,
К водорослям да к ржавчинам?
Нет,— без души, без помысла
Руки ее упавшие.

Смолы ли в траву пролиты,—
В те ли во лапы кукушечьи?
Нет,— по щекам на коврики
Слезы ее,— ведь скушно же!

Барин, не тем ты занятый,
А поглядел бы зарево!
То в проваленной памяти —
Зори ее: глаза его!

first

Saul fia

"Сын Саула" - довольно жуткий и тяжёлый фильм. Но, мне кажется, его стоит посмотреть, особенно если вы читали мой перевод книжки Миклоша Нисли.
first

The Last of the Light Brigade

У меня в книжке довольно хороший перевод, но сейчас некогда перепечатывать.

There were thirty million English who talked of England's might,
There were twenty broken troopers who lacked a bed for the night.
They had neither food nor money, they had neither service nor trade;
They were only shiftless soldiers, the last of the Light Brigade.

They felt that life was fleeting; they knew not that art was long,
That though they were dying of famine, they lived in deathless song.
They asked for a little money to keep the wolf from the door;
And the thirty million English sent twenty pounds and four!

They laid their heads together that were scarred and lined and grey;
Keen were the Russian sabres, but want was keener than they;
And an old Troop-Sergeant muttered, "Let us go to the man who writes
The things on Balaclava the kiddies at school recites."

They went without bands or colours, a regiment ten-file strong,
To look for the Master-singer who had crowned them all in his song;
And, waiting his servant's order, by the garden gate they stayed,
A desolate little cluster, the last of the Light Brigade.

They strove to stand to attention, to straighen the toil-bowed back;
They drilled on an empty stomach, the loose-knit files fell slack;
With stooping of weary shoulders, in garments tattered and frayed,
They shambled into his presence, the last of the Light Brigade.

The old Troop-Sergeant was spokesman, and "Beggin' your pardon," he said,
"You wrote o' the Light Brigade, sir. Here's all that isn't dead.
An' it's all come true what you wrote, sir, regardin' the mouth of hell;
For we're all of us nigh to the workhouse, an' we thought we'd call an' tell.

"No, thank you, we don't want food, sir; but couldn't you take an' write
A sort of 'to be continued' and 'see next page' o'the fight?
We think that someone has blundered, an' couldn't you tell'em how?
You wrote we were heroes once, sir. Please, write we are starving now."

The poor little army departed, limping and lean and forlorn.
And the heart of the Master-singer grew hot with "the scorn of scorn."
And he wrote for them wonderful verses that swept the land like flame,
Till the fatted souls of the English were scourged with the thing called Shame.

O thirty million English that babble of England's might,
Behold there are twenty heroes who lack their food to-night;
Our children's children are lisping to "honour the charge they made --"
And we leave to the streets and the workhouse the charge of the Light Brigade!
douglas

TheatreHD

Сейчас в кино идут два прекрасных британских спектакля, и если вы любите театр, юмор, романтику - вам туда. Не пропускайте, пожалеете!

"Частные жизни" Ноэла Кауэрда, тот самый спектакль, в котором играл Алан Рикман и который я всё мечтала посмотреть (а теперь он-таки есть в сети). На этот раз с Анной Чанселлор и Тоби Стивенсом (сыном Мэгги Смит, ааа, большая деревня).
Шикарный, смешной и красивый - чистая радость на два часа. Не требует философских размышлений, лёгкий и приятный. И про любовь :)



"Человек и сверхчеловек" по Бернарду Шоу - абсолютный шедевр с Рэйфом Файнсом, просто highlight этого лета. Играют блестяще, текст, соответствующий автору, довольно неожиданный сюжет и всё то же, юмор и любовь. При этом много монологов и рассуждений о высоком, но благодаря актёрской игре спать не хочется ни разу.

first

Эпилог

Я начала этот перевод два с половиной года назад. Спасибо всем, кто за это время его читал - даже если не целиком. Издать его у меня вряд ли получится, но пусть будет хотя бы здесь.


Эпилог


С тяжёлым сердцем и больной физически я начал долгое путешествие домой. Дорога была не из приятных: куда бы я ни смотрел, везде на месте когда-то процветавших городов были развалины и отмеченные белыми крестами братские могилы.


Я боялся правды, боялся вернуться в опустевший разграбленный дом, где ни родители, ни жена, дочь или сестра не встретят меня с приветственными объятиями. Гонения и несчастья, ужасы крематориев и погребальных ям, восемь месяцев в отряде живых мертвецов притупили моё понимание добра и зла.


Я чувствовал, что надо отдохнуть, попытаться набраться сил. Но зачем, спрашивал я себя? С одной стороны, болезнь мучила моё тело. С другой, кровавое прошлое не давало покоя сердцу. Мои глаза видели, как бесчисленные невинные души сгинули в газовых камерах, какие невероятные драмы разыгрывались у погребальных ям. И сам я, выполняя приказы сумасшедшего врача, провёл вскрытия сотен тел, чтобы наука, основанная на неверных теориях, двигалась вперёд за счёт смертей миллионов жертв. Я резал плоть здоровых молодых девушек и готовил среду для бактериологических культур безумного доктора. Я погружал трупы карликов и калек в хлорид кальция и кипятил их, чтобы заботливо подготовленные скелеты благополучно достигли музеев Третьего рейха – и оправдали в глазах будущих поколений уничтожение целого народа. И хоть теперь всё это было в прошлом, мне всё ещё предстоит заново переживать это в мыслях и кошмарах. Такие воспоминания не стираются со временем.


Не меньше двух раз я чувствовал над собой крылья смерти: однажды, распростёртый на земле под дулом ружей эсэсовцев, натренированных в массовых расстрелах – я спасся. Но трём тысячам моих друзей, также знавшим тайны крематориев, не так повезло. Я прошёл сотни километров по заснеженным полям, борясь с холодом, голодом и усталостью – только чтобы вновь попасть в концентрационный лагерь. Путь мой и вправду оказался долгим.


И вот, снова дома – и ничего. Я бесцельно бродил по пустым комнатам. Я был свободен, но не от кровавого прошлого, не от глубокой скорби, заполнявшей мой разум и угрожавшей рассудку. Будущее выглядело столь же мрачно. Я слонялся как призрак самого себя, беспокойной тенью по когда-то знакомым улицам. Только одно пробуждало меня от депрессии – редкие моменты, когда мне на секунду казалось, что я заметил среди лиц кого-то из моей семьи.


Как-то вечером, через несколько недель после моего возвращения я замёрз и сидел у камина, надеясь хоть немного приободриться от тепла, наполнявшего комнату. Темнело. Звонок в дверь вырвал меня из моих мыслей. Не успел я подняться, мои жена и дочь вбежали в комнату!


Они были здоровы и только что освобождены из Берген-Бельзена, одного из самых зверских лагерей смерти. Но кроме этого они ничего не успели мне рассказать и захлебнулись рыданиями. Часы напролёт они плакали и не могли остановиться. Я просто обнимал их, пока поток горя лился из их несчастных душ. Понемногу рыдания – о, этот хорошо знакомый мне язык! - прекратились.


У нас было много дел, много чего рассказать друг другу, много чего начать заново. Я знал, что потребуется много времени и бесконечно много терпения, прежде чем мы сможем наладить какое-то подобие нормальной жизни. Но всё это не имело значения – мы были живы… и снова вместе. Жизнь снова обрела смысл. Да, я снова начну практиковать… но я поклялся, что пока я жив, я больше никогда не возьму в руки скальпель.

first

XXXVIII


XXXVIII


Весна сорок пятого пришла рано. Было начало апреля, а деревья, росшие в канавах вдоль забора из колючей проволоки в концлагере Мельк, уже зеленели. На берегах Дуная зелёный ковёр лежал вместо снега, и только редкие его клочки напоминали нам о только что пережитой суровой зиме.


Я жил в лагере восемь недель, в хорошие и плохие времена, и сильно ослабел и устал. Только надежда на скорое освобождение мешала мне погрузиться в полную депрессию и безразличие.


Всё здесь разваливалось. Последняя стадия краха Третьего рейха разворачивалась у нас перед глазами. Разбитые армии шли нескончаемыми колоннами вглубь страны, уже лежавшей в дымящихся руинах. Воды Дуная, поднявшиеся от таяния снегов, несли сотни лодок и барж с эвакуировавшимися жителями городов. Тысячелетняя мечта Третьего рейха рушилась. Уверенность в своём праве превосходства, высшей расе уступала место горькому разочарованию. Народы Европы, жаждавшие свободы, больше не жили в страхе, что их город или селение могут быть стёрты с лица земли одним росчерком пера завоевателя. Не было больше опасности, что их дома разграбят, у них отберут всё, чем они владеют, на руке наколют татуировку с номером и отправят на принудительные работы в лагерь, который охраняют полицейские собаки и отряды СС с черепами на рукаве.


Пироманьяки Третьего рейха разыгрывали финальный акт на сцене мира: они, устроившие этот мировой пожар, теперь гибли в собственном пламени. Капрал с хриплым голосом, чьи слова «Deutschland Uber Alles» раздавались по всему миру больше десятилетия, теперь трясся от страха в своём бункере. Непреклонную уверенность Третьего рейха разрушил всемирный союз людей, мечтавших о свободе, а не о завоевании.


Седьмого апреля 1945 года огни на столбах, к которым крепилась колючая проволока, не зажглись. Темнота и тишина воцарились на брошенной территории. Лагерь опустел, ворота были закрыты.


Семь тысяч узников увезли дальше вглубь страны – сначала на лодках, потом по дорогам, тесным от потока беженцев. Семь долгих дней и ночей мы шли, пока, наконец, не достигли нового пункта назначения, концлагеря Эбензее – четвёртого лагеря, чьи ворота я прошёл.
По прибытии – вечная и неизбежная перекличка. Затем душ. А потом снова карантинный лагерь, грязные бараки, охранники с резиновыми дубинками, жёсткие полы. Я слепо подчинился трём этим обычным ритуалам. Во время переклички дул холодный ветер, и сильный дождь промочил мою одежду до нитки. Горечь охватила меня. Я знал, что ещё несколько дней – и нас освободят, но сейчас мы всё ещё жили в смутном мире неопределённости. А когда конец всё-таки придёт, возможно, он окажется под несчастливой звездой для нас всех. Окончание нашего заключения вполне может обернуться кровавой трагедией: они могут убить нас до того, как прибудут освободители.


После двенадцати месяцев тюрьмы, когда всякий закон не имеет значения, такой финал и вправду был бы подстать обычаям Третьего рейха.


Но так не случилось. Пятого мая белый флаг взвился над смотровой башней Эбензее. Всё было кончено. Они сложили оружие. Ярко светило солнце, когда в девять часов утра лёгкий американский танк с тремя солдатами въехал в лагерь и захватил его.


Мы были свободны.

first

XXXVII


XXXVII


Концлагерь Маутзхаузен располагался на вершине холма, возвышавшегося над древним городом с тем же названием. Этот лагерь смерти, напоминавший крепость, был построен из гранитных блоков. Издали он выглядел, как средневековый замок – с башнями, бастионами и лабиринтами переходов.


Это был бы редкий, прекрасный пейзаж, будь камни покрыты вековыми мхами или выщерблены с годами от постоянных ветров, дождей и снега. Вместо этого они ослепительно сияли, контрастируя с окружающими тёмными лесами. Ибо «замок» был сооружён совсем недавно, и стены его ещё не приобрели строгую простую красоту древних зданий. Его строили как концлагерь для Третьего Рейха. Сорок тысяч испанских республиканцев, бежавших во Францию, были привезены сюда после оккупации – вместе с сотнями тысяч немецких евреев. Это они вырезали блоки в карьерах Маутхаузена. Они тащили камни по семикилометровой тропе вверх на гору, по которой раньше прыгали только дикие козлы. И это они построили мощные стены вокруг обители скорби, состоявшей из деревянных бараков. Они завершили работу ценой неописуемых страданий, но им уже не довелось здесь поселиться. Все они погибли среди серых камней и цемента, как рабы в древнем Египте.


Однако долго лагерь не пустовал. Тысячи бойцов югославского сопротивления, члены подпольных движений по всей Европе – и, конечно, проклятая раса, евреи – десятками тысяч стекались сюда, за несколько дней наполнив бараки. Тут они жили короткое оставшееся до смерти время.


Теперь новый отряд – наш – от которого почти ничего не осталось после долгого путешествия и невыносимого холода, медленно взбирался по крутой дороге на заснеженный холм. Из последних сил мы, наконец, дошли до ворот лагеря и в сумерках выстроились на «Аппельплатц».


Я огляделся в поисках товарищей. Фишер, наш лаборант, пропал. Я не видел его ещё с Плешова. Тогда он лежал на снегу, совершенно истощённый. Судя по его мученическому выражению лица, конец был близко. Ему было сорок пять лет, пять из них он провёл в лагере – неудивительно, что его организм не смог выдержать долгий переход и пронизывающий холод. Доктор Корнер выглядел неплохо, но вот доктор Горог был, напротив, в критическом состоянии. Его душевные проблемы усугублялись, и даже в крематории мне становилось всё тяжелее скрывать его болезнь. Я делал всё, что мог, чтобы он не встречался с доктором Менгеле. Мюсфельд тоже представлял опасность. Заметь кто-то из них его состояние – и жизнь Горога не стоила бы и гроша.


Перед нашим уходом из крематория он передал мне свою последнюю просьбу.


Collapse )
first

XXXVI

Довольно показательная глава про марш смерти.


XXXVI


Дни мои пролетали быстро и без происшествий. Ходили слухи, что доктор Менгеле бежал из Аушвица. В концлагере был новый врач, и, более того, организацию теперь полагалось называть не концентрационный, а «Арбайтс» лагерь, рабочий. Всё разваливалось к чертям.


Первого января в газете, которая мне случайно попалась, я наткнулся на упоминание о начале русского наступления. От грохота артиллерии дребезжали стёкла; линия фронта приближалась с каждым днём. 17 января я лёг в постель рано, хотя и не устал. Мне хотелось побыть наедине со своими мыслями. Тепло от коксовой печи убаюкивало, и я скоро задремал.
Было, наверное, около полуночи. Меня разбудила серия мощных взрывов, треск автоматного огня и ослепительные вспышки. Слышалось хлопанье дверей и беготня. Я вскочил с кровати и открыл дверь. Свет в комнате сожжения горел, двери в комнаты охранников остались распахнуты настежь, безмолвными свидетелями их панического бегства.


Тяжёлые ворота крематория тоже были открыты. Ни одного охранника не было видно. Я быстро взглянул на вышки. Впервые за многие месяцы они пустовали. Я побежал разбудить товарищей. Мы второпях оделись и собрались в великое путешествие. Эсэсовцы сбежали. Мы не намерены были оставаться ни минутой дольше в этом месте, где восемь месяцев Смерть караулила нас каждую минуту каждого часа. Ждать русских мы не могли, потому что рисковали попасться тыловой охране СС, которая без колебаний уничтожила бы нас. К счастью, у нас была прекрасная одежда – свитера, пальто, туфли – это было очень важно, потому что на улице было минус десять, а то и холоднее. Каждый из нас взял килограммовую склянку с едой и набил карманы лекарствами и сигаретами.


Мы покидали лагерь в лихорадочном возбуждении от свободы. Направление: концлагерь Биркенау, два километра от крематориев. Громадные языки пламени виднелись на горизонте в той стороне. Видимо, горел лагерь.


Collapse )